Укутанный безупречно белым снегом, город кажется намного добрее и чище, словно на рождественской открытке из идеального рождественского мира. Заботливая мама-зима мягко обволакивает своих детей, сглаживая острые углы и надёжно скрывая под собой всю уличную грязь. Отражая свет холодного солнца, кристаллы льда бьют в глаза тонкими иглами цветов спектра, оставляя на сетчатке яркие пульсирующие пятна.
   Лёгкое и несмелое покалывание-прикосновение холода, но уже через мгновение твоё пальто цвета кофе с молоком начинает раззадоривать его всё больше и больше. Холод хищно кусает, набрасываясь на лицо и пальцы, впиваясь в нежную кожу. Но тебя это не беспокоит, ты смотришь вверх, где высоко над головой облака так спокойно плавают в бескрайнем озере голубого неба, хотя вокруг тебя, как всегда, резвится ветер, так и норовя стянуть этот призрачный, нежно-салатовый шарф.
   Рука в перчатке плавно ныряет в карман и достаёт мобильник, старенькую «раскладушку» от Нокиа, которая, словно новогодняя ёлка, увешана целой гирляндой детских брелков…
   Гудок… Гудок… Гудок…
   -  Алло.
   -  Привет… - такой робкий, испуганный голосок.
   -  Я же просил тебя больше не звонить?! – враждебность, пронизывающий ветер зимних ночей.
   -  Прости, я хочу… нет, мне нужно, очень нужно с тобой поговорить. – призрачные лучи надежды.
   -  Я сейчас занят. – острые льдинки
   -  Прошу тебя… - вот они, слёзы.
   -  Ладно, я приеду как только освобожусь. Где ты будешь?
   -  Я буду на нашей крыше…
   -  Как символично… - плевок в лицо, как обычно в конце разговора.
   Короткие гудки…

   Да, та самая крыша. Ты сидишь как и всегда - прислонившись спиной к стене и обхватив колени руками. А где-то в глубине твоего кармана призывно пищит мобильник. За эти пять тысяч триста девяносто шесть секунд солнце сместилось почти на шестьдесят градусов и теперь с интересом заглядывает прямо в твои глаза. Грустные глаза цвета снега, обрамлённые льдинками слёз…

   Гротескный лабиринт из тысяч текстурированных под дерево пластиковых стеллажей. Книги, книги, книги, десятки книг, сотник книг, миллионы книг... В потёртых обложках, с пожелтевшими, словно кожа высушенных трупов, страницами. От книг идёт какой-то сладковатый запах и помещение и правда сильно напоминает мавзолей. Мавзолей всех цивилизаций планеты. Примитивные лампы уходят неровными рядами к самому горизонту. Мир никогда не знал столь громадной библиотеки. Хотя и сейчас, после нескольких Апокалипсисов, мало кто знает о её существовании.
   В некой условной «середине» стеллажи превращаются в импровизированные стены и образуют довольно просторную комнату. Пол её устлан уже давно бесцветным ковром, в центре которого располагается массивный деревянный стол с небольшим зеленоватым торшером. Над столом, рассматривая новую книгу-добычу, нависает Библиотекарь.
   Его вид всегда смущал меня: сероватый бесформенный балахон, с множеством громадных карманов, совершенно лысый череп, обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей. Несколько почерневших разъёмов на подбородке. «Колдующие» над книгой руки – отдельный разговор. Они настолько гибки, что меня уже давно терзают сомнения, что количество костей в конечностях Библиотекаря превышают норму в несколько раз. Он чем-то напоминает богомола. Если и не всегда, то рядом с новой книгой уж точно.
   Я наблюдаю за ним по-хозяйски развалившись на диване напротив, представляя собой некую его противоположность. У меня стандартная модель тела, никаких серьёзных видимых улучшений, собранные в хвост длинные бесцветные волосы, грубая, смуглая кожа и старый, потёртый чёрный кожаный костюм. Из вещей у меня только массивный, стилизированный под распятие тесак, да небольшая фляга, из которой, убивая время, я сейчас и пью очередную дозу своего пойла. Я пришёл несколько часов назад, и за это время Библиотекарь не обратил на меня никакого внимания. Меня бы это задело, если бы я не знал – книга для него на самом деле намного важнее меня…
   Ах да, у меня ведь должен быть мой любимый портсигар, о котором я почему-то забыл.
   -  У нас не курят, ты ведь знаешь! – Библиотекарь даже не оторвал взгляда от книги, заметно было что его датчики и анализаторы работали просто превосходно.
   -    Книги… это такой анахронизм. Почему ты не оцифруешь всё это? Тогда бы я смог спокойно курить…
   -   Оцифрованные книги теряют душу, да и мне удобнее с печатными вариантами. – говоря это он замер и наконец-то посмотрел на меня.
   -   «Удобнее», господи, сколько тебе веков? Или тысячелетий? Ладно, ты всё равно не ответишь. Что насчёт нашей сделки?
  -    Я согласен. – произнёс Библиотекарь, скрываясь в лабиринте стеллажей.
   Его не было почти час, долгий час, который меня так и подмывало закурить. Вернулся он с книгой. Словно дитя, нёс он маленький томик в чёрной обложке.
   -   Их осталось совсем мало, пожалуйста, будь впредь более осторожен. Не думай, что следующую Библию я отдам тебе так же легко. – в голосе Библиотекаря слышалась настоящая отцовская забота. Но явно не обо мне.
   -   Я не виноват, что эти дикари захотели сжечь меня на костре. – я действительно был не виноват.
   -   Ты сам выбрал этот путь.
   Да, я сам выбрал этот путь. Тогда, когда чуть не лишился жизни. Тогда, когда на моём запястье появилась татуировка «Бог спасёт наши души». Тогда, когда я сказал Библиотекарю, что больше не буду работать на него. В тот самый день, когда вместо своего имени, я услышал от него «Проповедник».
   -   На всё воля Божья. – взяв у него книгу, я аккуратно поместил её между металлических пластин в нагрудном кармане пиджака.
   -   Надеюсь ещё увидеть тебя, Проповедник. В последние время ко мне редко приходят гости.
   -   Я обязательно загляну к тебе на обратном пути. Молись – и может в своих странствиях я найду тебе какую-нибудь книгу…
   Уходя, я бросил взгляд в почти неосвещённый угол комнаты. В этом углу, на небольшом постаменте, прижимался лапками к пыльному стеклу витрины маленький плюшевый медвежонок. В его глазах-пуговках всё так же танцевало пламя.

   Судорожно мигала старая лампа, превращая освещённую белёсым светом зону в некое подобие живого, пульсирующего организма, центром которого был старый письменный стол. Старый стол покрытый толстым слоем тёмного лака и бумаг. Примерно раз в две минуты оболочка из бумаги увеличивалась на один исписанный неровным почерком прямоугольник. Именно столько времени требовалось сидящему за столом мужчине чтобы скрипя остро заточенным карандашом заполнить буквами белое пространство. Мужчина был средних лет, жилист, сутул, лицо его пряталось в длинных грязных волосах, которые свисали беспомощными щупальцами и касались бумаги.
   Время от времени скрип грифеля по бумаге пропадал, и ему на смену приходило жужжание машинки для затачивания карандашей. И снова по кругу…
   -  Значит ты продолжаешь настаивать на нецелесообразности прекращения эксперимента? – мужчина аккуратно вывел на листе дату и замер с карандашом в руке.
   -  Да, я думал что ты поддержишь меня в этом вопросе…
   -  Я должен поддержать тебя, наплевав на вероятность потерять жизнь?
   -  Видимо я ошибся в тебе. Твоё желание сделать для мира какое-либо важное открытие – всего лишь жалкое ребячество. Разве ты не понимаешь что обмен необходим? Из пустоты ничего не появляется.
   -  У меня жена и ребёнок… - грифель карандаша сломался, оставив на бумаге шрам.
   -  Как же ты жалок, беспомощный и бесполезный отросток своей семьи. Что с тобой стало? Я помог тебе когда ты сидел в выгребной яме и тянулся к свету! Но стоило тебе выбраться – ты забыл о своих мечтах.
   -  Я уже оставил свой след в этом мире. Я исполнил свою мечту.
   -  След? Эту кучку органики ты называешь «следом»? Ты променял исполинский памятник со своим именем на какой-то жалкий отпечаток ноги на прибрежном песке!
   -  Ты… разве ты не понимаешь?! – мужчина перешёл на крик, и между щупалец-волос на какое-то мгновение показались безумные глаза.
   -  Нет, это ты не понимаешь всей серьёзности и важности эксперимента. Твою жену завтра убьют в переулке, а сын умрёт от рака к двадцати годам. А ты сопьёшься и замёрзнешь на одной из станций метро. Хватит цеплять за всё это. Выбирай.
   -  Я не могу…
 
   Из угольно-чёрных туч моросил мелкий и противный сентябрьский дождик, а одинокий фонарь вырывал из темноты улицы лишь сутулый силуэт в белом медицинском халате, курящий у приземистого кирпичного здания и часть железной таблички, со словами «Центральный морг города Н».

   Поздний летний вечер. Полная красная луна, словно глаз берсерка, смотрящий сквозь опущенное забрало свинцовых туч. Гроза ещё не началась, но люди уже чувствуют её приближение и спешат скорее попасть домой, закрыть окна, завесить шторы, вжаться в любимое кресло, спрятаться.
   Суматоха как в час пик. Пожалуй, на этих шумных улицах мне не место - слишком много глаз. Тёмные переулки или аллеи парка? Парк, пожалуй, именно парк. Вот-вот начнётся дождь - нет желания встретить его в этих узких колодцах улиц, среди грязи, людей и мусора.
   Видимо гроза будет сильной, всё живое в панике разбежалось по своим «норам» - даже в парке нет привычных праздно шатающихся или сидящих на скамейках парочек. Что-то мне сегодня немного не везёт...
   Я вполне могу быть частью толпы. Лет мне уже за тридцать, дома ждёт жена и дети, фотографию которых я ношу в бумажнике. Работа такая же скучная как и у всех… но у меня есть маленький секрет…
   Вот между деревьев промелькнуло цветное пятнышко. Паренёк, лет шестнадцати, высокий и сутулый, в потёртых синих джинсах и красно-зелёной клетчатой рубашке на пару размеров больше. Длинные русые волосы собраны в небрежный хвостик, в ушах – наушники-таблетки, на плече сумка. Скорее всего с книгами, а сам паренёк спешит домой с учёбы. Вполне возможно что он задержался в библиотеке.
   Я догнал его за пару секунд. Из-за наушников он не услышал меня. Я посмотрел по сторонам - парк был всё так же пуст - схватил его за шею и достал нож. Он даже не пытался сопротивляться…
   Последнее что я услышал – мерзкий хруст. Хруст моих ломающихся костей. И стук первых крупных капель дождя по листьям деревьев. 

   Он открыл дверь своим ключом, прошёл в мою студию, оставляя на полу мокрые следы, снял с плеча сумку и поставил её на стол. Весь мокрый, в извечных пятнах грязи и крови. Глянул на меня своим пустым взглядом блекло-зелёных глаз и без интонации произнёс:
   -  Мне нужна новая татуировка.
   Я привычно кивнул, взял его сумку и достал из неё окровавленный полиэтиленовый свёрток. А он в это время стягивал с себя мокрую и грязную зелёно-красную рубашку, обнажая нескладное тело, покрытое десятками кричащих в агонии лиц мужчин и женщин всех возрастов, перевитых мёртвецким зелёным пламенем, похожим на его глаза…
    Сегодня ночью я добавлю к этим лицам ещё одно, то, что пару часов назад так неудачно встало на его пути…